Неточные совпадения
— Андрия
видел? — вскрикнул Бульба. — Что ж ты, где
видел его? в подвале? в
яме? обесчещен? связан?
Встречу непонятно, неестественно ползла, расширяясь, темная
яма, наполненная взволнованной водой, он слышал холодный плеск воды и
видел две очень красные руки; растопыривая пальцы, эти руки хватались за лед на краю, лед обламывался и хрустел. Руки мелькали, точно ощипанные крылья странной птицы, между ними подпрыгивала гладкая и блестящая голова с огромными глазами на окровавленном лице; подпрыгивала, исчезала, и снова над водою трепетали маленькие, красные руки. Клим слышал хриплый вой...
Под кожей, судорожно натягивая ее, вздымались детски тонкие ребра, и было странно
видеть, что одна из глубоких
ям за ключицами освещена, а в другой лежит тень.
При выходе из рощи
увидели кистеневскую деревянную церковь и кладбище, осененное старыми липами. Там покоилось тело Владимировой матери; там подле могилы ее накануне вырыта была свежая
яма.
Я думал, что исполнится наконец и эта моя мечта —
увидеть необитаемый остров; но напрасно: и здесь живут люди, конечно всего человек тридцать разного рода Робинзонов, из беглых матросов и отставных пиратов, из которых один до сих пор носит на руке какие-то выжженные порохом знаки прежнего своего достоинства. Они разводят
ям, сладкий картофель, таро, ананасы, арбузы. У них есть свиньи, куры, утки. На другом острове они держат коров и быков, потому что на Пиле скот портит деревья.
Тоска сжимает сердце, когда проезжаешь эти немые пустыни. Спросил бы стоящие по сторонам горы, когда они и все окружающее их
увидело свет; спросил бы что-нибудь, кого-нибудь, поговорил хоть бы с нашим проводником, якутом; сделаешь заученный по-якутски вопрос: «Кась бироста
ям?» («Сколько верст до станции?»). Он и скажет, да не поймешь, или «гра-гра» ответит («далеко»), или «чугес» («скоро, тотчас»), и опять едешь целые часы молча.
Тропа, по которой мы шли, привела нас к лудеве длиной в 24 км, с 74 действующими
ямами. Большего хищничества, чем здесь, я никогда не
видел. Рядом с фанзой стоял на сваях сарай, целиком набитый оленьими жилами, связанными в пачки. Судя по весу одной такой пачки, тут было собрано жил, вероятно, около 700 кг. Китайцы рассказывали, что оленьи сухожилья раза два в год отправляют во Владивосток, а оттуда в Чифу. На стенках фанзочки сушилось около сотни шкурок сивучей. Все они принадлежали молодняку.
К полудню мы поднялись на лесистый горный хребет, который тянется здесь в направлении от северо-северо-востока на юго-юго-запад и в среднем имеет высоту около 0,5 км. Сквозь деревья можно было
видеть другой такой же перевал, а за ним еще какие-то горы. Сверху гребень хребта казался краем громадной чаши, а долина — глубокой
ямой, дно которой терялось в тумане.
Глаза у ней были пришиты к лицу невидимыми ниточками, легко выкатываясь из костлявых
ям, они двигались очень ловко, всё
видя, всё замечая, поднимаясь к потолку, когда она говорила о боге, опускаясь на щеки, если речь шла о домашнем.
Вдруг на голову ему глина посыпалась; глянул кверху — шест длинный в тот край
ямы тыкается. Потыкался, спускаться стал, ползет в
яму. Обрадовался Жилин, схватил рукой, спустил — шест здоровый. Он еще прежде этот шест на хозяйской крыше
видел.
Житье им стало совсем дурное. Колодки не снимали и не выпускали на вольный свет. Кидали им туда тесто непеченое, как собакам, да в кувшине воду спускали. Вонь в
яме, духота, мокрота. Костылин совсем разболелся, распух, и ломота во всем теле стала; и все стонет или спит. И Жилин приуныл,
видит — дело плохо. И не знает, как выбраться.
Поговорили и ушли. Вдруг слышит — зашуршало что-то наверху.
Видит: Дина присела на корточки, коленки выше головы торчат, свесилась, монисты висят, болтаются над
ямой. Глазенки так и блестят, как звездочки; вынула из рукава две сырные лепешки, бросила ему. Жилин взял и говорит...
— Но самое главное, — продолжал Ярченко, пропустив мимо ушей эту шпильку, — самое главное то, что я вас всех
видел сегодня на реке и потом там… на том берегу… с этими милыми, славными девушками. Какие вы все были внимательные, порядочные, услужливые, но едва только вы простились с ними, вас уже тянет к публичным женщинам. Пускай каждый из вас представит себе на минутку, что все мы были в гостях у его сестер и прямо от них поехали в
Яму… Что? Приятно такое предположение?
— Милый ты мой, он меня целый час перед тобой веселил. Этот камень… это все, что есть самого патриотически-непорядочного между подобными рассказами, но как его перебить? ведь ты
видел, он тает от удовольствия. Да и, кроме того, этот камень, кажется, и теперь стоит, если только не ошибаюсь, и вовсе не зарыт в
яму…
Нужно подняться на высоту, выйти из
ямы эгоцентризма, чтобы
увидеть мир в истинном свете, чтобы все получило правильные очертания, чтобы
увидеть горизонт.
— Ну да, вот этого-то я и хочу. Сам
видишь, как я живу. Усадьба — не достроена; в сад войдешь — сухие прутья да
ямы из-под овинов…
Плавин шел по ней привычной ногой, а Павел, следовавший за ним, от переживаемых ощущений решительно не
видел, по какой дороге он идет, — наконец спотыкнулся, упал в
яму, прямо лицом и руками в снег, — перепугался очень, ушибся.
Молодой воробей услышал, как поет соловей, как все
ям восхищаются, потом
увидел красавца-павлина, — тоже всех приводил в восторг.
Показалось: именно эти желтые зубы я уже
видел однажды — неясно, как на дне, сквозь толщу воды — и я стал искать. Проваливался в
ямы, спотыкался о камни, ржавые лапы хватали меня за юнифу, по лбу ползли вниз, в глаза, остросоленые капли пота…
Я
видела страшные
ямы в стенах...
Передовые казаки,
увидевши их, подумали, что то еще калмыцкие гулебщики роют
ямы, и сказали о том Шаме, своему атаману, и потом все из обозу поскакали за ними.
— Неужели вам мало ваших приживалок, которыми вы занимаете своих гостей?! — со злостью закричал Прозоров, сжимая кулаки. — Зачем вы втягиваете мою девочку в эту помойную
яму? О, господи, господи! Вам мало
видеть, как ползают и пресмыкаются у ваших ног десятки подлых людей, мало их унижения и добровольного позора, вы хотите развратить еще и Лушу! Но я этого не позволю… Этого не будет!
Заглядывая в желтую
яму, откуда исходил тяжелый запах, я
видел в боку ее черные, влажные доски. При малейшем движении моем бугорки песку вокруг могилы осыпались, тонкие струйки текли на дно, оставляя по бокам морщины. Я нарочно двигался, чтобы песок скрыл эти доски.
Среди этого ужасного состояния внутреннего раздвоения наступали минутные проблески, когда Бобров с недоумением спрашивал себя: что с ним, и как он попал сюда, и что ему надо делать? А сделать что-то нужно было непременно, сделать что-то большое и важное, но что именно, — Бобров забыл и морщился от боли, стараясь вспомнить. В один из таких светлых промежутков он
увидел себя стоящим над кочегарной
ямой. Ему тотчас же с необычайной яркостью вспомнился недавний разговор с доктором на этом самом месте.
Тонкий, как тростинка, он в своём сером подряснике был похож на женщину, и странно было
видеть на узких плечах и гибкой шее большую широколобую голову, скуластое лицо, покрытое неровными кустиками жёстких волос. Под левым глазом у него сидела бородавка, из неё тоже кустились волосы, он постоянно крутил их пальцами левой руки, оттягивая веко книзу, это делало один глаз больше другого. Глаза его запали глубоко под лоб и светились из тёмных
ям светом мягким, безмолвно говоря о чём-то сердечном и печальном.
— А вы, чай, думаете, даром состояние-то матери досталось! — продолжала Арина Петровна, — нет, друзья мои! даром-то и прыщ на носу не вскочит: я после первой-то покупки в горячке шесть недель вылежала! Вот теперь и судите: каково мне
видеть, что после таких-то, можно сказать, истязаний трудовые мои денежки, ни дай ни вынеси за что, в помойную
яму выброшены!
— А ежели она у меня с ума нейдет?.. Как живая стоит… Не могу я позабыть ее, а жену не люблю. Мамынька женила меня, не своей волей… Чужая мне жена.
Видеть ее не могу… День и ночь думаю о Фене. Какой я теперь человек стал: в
яму бросить — вся мне цена. Как я узнал, что она ушла к Карачунскому, — у меня свет из глаз вон. Ничего не понимаю… Запряг долгушку, бросился сюда, еду мимо господского дома, а она в окно смотрит. Что тут со мной было — и не помню, а вот, спасибо, Тарас меня из кабака вытащил.
Сидя в вонючей
яме и
видя все одних и тех же несчастных, грязных, изможденных, с ним вместе заключенных, большей частью ненавидящих друг друга людей, он страстно завидовал теперь тем людям, которые, пользуясь воздухом, светом, свободой, гарцевали теперь на лихих конях вокруг повелителя, стреляли и дружно пели «Ля илляха иль алла».
Один раз, возвращаясь с охоты, в исходе июня,
вижу я кучу народа около вышесказанной
ямы.
Каково было мое удивление, когда я
увидел, что несколькими бреднями ловили в
яме карасей и уже поймали более воза.
Вот какое тому доказательство
видел я сам: в двух верстах от меня, в мордовской деревушке Киватское, была прорванная мельничная плотина, брошенная более десяти дет; против того места, где был прежде вешняк, всегда стояла, полная с краями, глубокая
яма воды, студеной, как лед, из которой вытекал ручеек: несомненный признак, что в
яме был родник.
Никогда никому не входило в голову, чтоб в этой
яме могла держаться рыба, особенно караси: мальчишки
увидели плавающие поверху темные тучи какой-то рыбы и рассказали о том в деревне.
— Так, — сказал он, смотря на меня с проступающей понемногу улыбкой. — Уже подслушал! Ты думаешь, я не
вижу, что
ямы твоих сапогов идут прямехонько от окна? Эх, Санди, капитан Санди, тебя нужно бы прозвать не «Я все знаю», а «Я все слышу!».
В качестве войска я держался на некотором расстоянии от Дюрока, а он прошел к середине двора и остановился, оглядываясь. На камне у одного порога сидел человек, чиня бочонок; женщина развешивала белье. У помойной
ямы тужился, кряхтя, мальчик лет шести, —
увидев нас, он встал и мрачно натянул штаны.
Как артист, как друг красоты и защитник ее, я в принципе не могу стоять за брак, потому что
вижу в нем, как уже имел честь вам доложить, грязную
яму, куда проваливаются все прекраснейшие инстинкты наших женщин.
Подойдя поближе, я
увидел совершенно разложившийся труп не то красного волка, не то большой рыжей собаки. Сильное зловоние принудило меня поскорее отойти в сторону. Немного подальше я нашел совершенно свежие следы большого медведя. Зверь был тут совсем недавно. Он перевернул две колодины и что-то искал под ними, потом вырыл глубокую
яму и зачем-то с соседнего дерева сорвал кору.
Через низенький каменный парапет мы
увидели какую-то темную неглубокую
яму и толстые триумфальные ворота, до колен ушедшие в землю.
— Не думай… Отдай грамотку, а коли нет, как ни люб мне стал с сегодняшнего дня — порадовал вестью радостной, — прирежу и грамотку возьму, а тебя, молодец, вместе с казной твоей в лесу закопаю, и след твой простынет, только тебя и
видели… Лошадь прирежу и тоже в лес сволоку, а сбрую в одну
яму с тобою свалю… Никто никогда не догадается, где лежат твои косточки, лошадью же звери накормятся и съедят ее за мое здоровье…
И все
видели, что тень Никиты, который шёл третьим, необычно трепетна и будто тяжелее длинных теней братьев его. Как-то после обильного дождя вода в реке поднялась, и горбун, запнувшись за водоросли или оступясь в
яму, скрылся под водою. Все зрители на берегу отрадно захохотали, только Ольгушка Орлова, тринадцатилетняя дочь пьяницы часовщика, крикнула жалобно...
И всюду, куда бы он ни шёл, он
видел Никиту с топором или железной лопатой в руках, горбун что-то рубил, тесал, рыл
ямы, бежал куда-то бесшумным бегом крота, казалось — он бегает по кругу, оттого и встречается везде.
— Богатырь, — сказала рябая, носатая акушерка, показывая ребёнка с такой гордостью, как будто она сама родила его. Но Пётр не
видел сына, пред ним всё заслонялось мёртвым лицом жены, с тёмными
ямами на месте глаз...
Раиса медленно отодвинулась в сторону, Евсей
видел маленькое, сухое тело хозяина, его живот вздувался и опадал, ноги дёргались, на сером лице судорожно кривились губы, он открывал и закрывал их, жадно хватая воздух, и облизывал тонким языком, обнажая чёрную
яму рта. Лоб и щёки, влажные от пота, блестели, маленькие глаза теперь казались большими, глубокими и неотрывно следили за Раисой.
Я
видел, что в полутемные, маленькие комнаты стекается, точно в
ямы, вся грязь города, вскипает на чадном огне и, насыщенная враждою, злобой, снова изливается в город.
Шабельский. Пусть кричит. Хуже того, что уже есть, не может быть. (Потягивается.) Эх, милейшая Сарра, выиграй я сто или двести тысяч, показал бы я вам, где раки зимуют!.. Только бы вы меня и
видели. Ушел бы я из этой
ямы от даровых хлебов, и ни ногой бы сюда до самого страшного суда…
Промозглая темнота давит меня, сгорает в ней душа моя, не освещая мне путей, и плавится, тает дорогая сердцу вера в справедливость, во всеведение божие. Но яркой звездою сверкает предо мной лицо отца Антония, и все мысли, все чувства мои — около него, словно бабочки ночные вокруг огня. С ним беседую, ему творю жалобы, его спрашиваю и
вижу во тьме два луча ласковых глаз. Дорогоньки были мне эти три дня: вышел я из
ямы — глаза слепнут, голова — как чужая, ноги дрожат. А братия смеётся...
Аккуратно уложил всё в
яму, зарыл, заровнял её, набросал сверху хвороста, сел на землю и говорит,
видя, что я собираюсь идти...
Уходила на нем сердце, протерла себе глаза, знать от сна заплыли, и
вижу у
ямы прижался к межевому столбу мужичок — седенький, худенький, шапка общипанная.
Жили в
яме… Свету не
видели, людей не знали. Выбрался из
ямы и прозрел, — а до этого слепой был. Понимаю теперь, что жена, как-никак, первый в жизни друг. Потому люди — змеи, ежели правду сказать… Всё язву желают другому нанести… К примеру — Пронин, Васюков… Э, ну их к… Молчок, Мотря!
А поп Иван стал вычитывать обманы, и оказалось, что обманов было — двадцать одна тысяча девятьсот тридцать три обмана; и поп стал высчитывать, сколько Макар выпил бутылок водки, и оказалось — четыреста бутылок; и поп читал далее, а Макар
видел, что деревянная чашка весов перетягивает золотую и что она опускается уже в
яму, и, пока поп читал, она все опускалась.
Видя, что дело не идет так, как ему хотелось, Сганарель дернул веревку, чтобы ее оборвать, но веревка была крепка и не оборвалась, а лишь бревно вспрыгнуло и стало стоймя в
яме. Он на это оглянулся; а в то самое мгновение две пущенных из стаи со своры пьявки достигли его, и одна из них со всего налета впилась ему острыми зубами в загорбок.